В начало » ИСТОРИЯ » К 85-летию основания Трудовой Коммуны ОГПУ № 1 - Болшевской


К 85-летию основания Трудовой Коммуны ОГПУ № 1 - Болшевской

В конце 20-х годов прошлого века о ней узнал весь мир, в тридцатые имя ее не сходило со страниц советской и зарубежной печати.

С 1937 года и до конца шестидесятых о Болшевской Коммуне запрещено было даже вспоминать. Потом вспомнили. Ненадолго, чтобы снова забыть, похоже – навсегда. Что несправедливо по отношению к весьма значительному отрезку истории нашего государства. Более того – опыт уникального педагогического эксперимента – 12 лет – безусловно заслуживает внимания. Тысячи беспризорников в поисках хлеба и тепла тянулись в воровские малины, и все чаще среди арестованных домушников, бандитов оказывались малолетки, те, кому еще не исполнилось 18.
    
На коллегии ОГПУ решали, как быть, и прокурор по надзору за ГПУ и ОГПУ (1923-1934) Рубен Катанян, категорически возражавший против направления ребят в исправительно-трудовые лагеря, счел «единственно разумным... применение к ним воспитательных мер. С этой целью на мой взгляд следовало бы ОГПУ создать специальное учреждение». Дзержинский одобрил предложение и 23 августа 1924 года появился приказ Административно-организационного Управления ОГПУ №185 об организации Детской трудовой Коммуны. Организация Коммуны была поручена Матвею Самойловичу Погребинскому. Будущие воспитанники отправились в Коммуну непосредственно из Бутырской тюрьмы, вместе с Погребинским, без охраны. Им было сказано, что дом, пища, инструмент – даются в долг. Заработают – вернут. Работают они исключительно на себя. Никогда здесь не было забора и милицейской охраны. Это был свободный выбор свободно поселившихся людей.
    
Шло время, и коммуна превращалась в маленькую республику, расширяясь из года в год. Сапожная фабрика (директор – старейший обувщик Российской империи Фаддей Нусбейн) вырабатывает 300 пар обуви в день. Слесарная за четыре месяца 12000 пар коньков выпустила. Новый корпус со своим оборудованием, трикотажная фабричка появилась. Завелись мотоциклы, появились велосипеды. Строят за свои деньги летний клуб, нанимаются руководители спорта. Гордо похаживают хозяева коммуны. Ещё бы, теперь они не только себя оправдали, но кое-что принабрали на новое строительство и строят на четвёртом году своего существования четырёхэтажный каменный дом на 500 человек с квартирами. Однажды территория коммуны превратилась в огромную съемочную площадку: снимали первый советский звуковой фильм «Путевка в жизнь». Он стал победителем I Международного кинофестиваля в Венеции. Только главные роли исполняли профессиональные актеры, а остальные - коммунары. Болшевцам не стоило труда вживаться в образы героев - они играли свою прошлую и настоящую жизнь…
   
БОЛШЕВСКИЙ ПАРНАС
    
Не хлебом единым жив человек. Три оркестра - на меньшее коммунары не согласились - духовой, народных инструментов (руководитель – князь Чегодаев) и неаполитанский не только звучали на радость болшевцам, но и выезжали с концертами в Москву, например, в колонный зал Дома Союзов. Известный русский композитор Ипполитов-Иванов однажды дирижировал оркестром народных инструментов, где за пюпитрами сидели бывшие беспризорники и правонарушители, сказал: «Дирижировать этим коллективом - одно удовольствие». А какой хор был в коммуне, а танцевальный ансамбль, которым руководила учительница народного артиста СССР Игоря Моисеева! Талантливые болшевцы становились профессиональными танцорами, певцами. В Московский театр оперетты приняли Бориса Джука, а Николая Захарова - пригласил Государственный академический хор А. В. Свешникова.
    
Но - в начале было слово! И с самых первых дней существования Коммуны ее друг, опекун Алексей Максимович Горький, любивший и умевший находить талантливых людей, присматривался к болшевцам, и обнаружив таковых, начинал выводить их «в люди».


Из Коммуны вышли известные поэты Павел Железнов и Владимир Державин.


В двадцатом году на слуху москвичей было имя «Цыган», о подвигах юного рецидивиста писали и центральные газеты. Когда Цыган вместе с компанией попался в очередной раз, при обыске у него обнаружили тетрадку, плотно исписанную от корки до корки. Оказались там не криминальные записи, а стихи. «Мои», — скромно признался арестованный.


Докладывая о Железнове, сотрудник московского ЧК Иванов нажимал на его несомненную литературную одарённость: «чувствуется Есенин». Поэт Павел Железнов считает чекиста своим крёстным: «Иванов по-отечески отнёсся ко мне. Он не только устроил меня на работу, привёл в литкружок рабфака, а стихи — в журнал «Друг детей». Появился у будущего поэта и дом.


В трудкоммуне
В тридцатом,
когда звенели в июне
пионерские горны,
он книги
в подарок привёз трудкоммуне
бывших беспризорных.
Июнь шумел
подмосковной листвой,
и тополиный пух,
как снег,
крутился над головой
стаями белых мух.
С шоссе свернула
    в сосновый бор
горьковская машина.
Гудит прерывисто
     мотор,
шуршат по гравию
     шины...
Редеет бор.
    Золотит заря
дома
      двух- и трёхэтажные.
Вдали
        завод спортинвентаря
и фабрика трикотажная,
а в центре,
    среди цветочных клумб,
сияет стёклами
клуб...
Страна испытала
   две войны,
разруху,
голод в Поволжье,
и тысячи
юных граждан страны
при нэпе
жили по-волчьи.
Для них трудкоммуну
создал Дзержинский,
партии
волю творя.
Их переход
     к человеческой жизни —
одна из побед
Октября!..
И вот,
высокий, немного сутулый,
в клубе трудкоммуны,
плащ повесив
на спинку стула,
Горький
стоит у трибуны.
На нём
сорочка небесного цвета,
галстук
слегка примят.
Аплодисменты
и крики привета
не умолкая
     гремят.
Два друга
   собственной выделки свитер
писателю преподнесли.
Сказали:
«Руки подымите», —
и в свитер
  его облекли.
Горький,
волненья не скрывая,
смеётся:
«Ну и народ!»
Теперь: «Руки вверх!» —
      и одевают,
а раньше —
       наоборот!»
Кто-то вспомнил
   не то чтоб с любовью,
но с некоторой
бравадой
о прошлом.
      Но Горький нахмурил брови:
«Этим хвастать
не надо.
В стране,
  что в Октябрьском урагане
навеки
развеяла мрак,
сегодня
ворует и хулиганит
только дурак
      или враг».
И тут же
сумел сказать
в трёх словах,
облетевших
    весь мир,
точней,
чем другой бы сказал
в трёх томах:
«Бандита
 родит банкир!»
Один из ребят,
         как солдат, поправил
складки на гимнастёрке
и ломким басом
точку поставил:
«Верно,
товарищ Горький!»
Горький,
в новый свитер одетый,
отошёл от трибуны
и представил меня
  как поэта
моим товарищам юным.


   
Личность незаурядная, Железнов бесспорно осознавал, какой шанс даёт ему коммуна, и всё же один раз сорвался.


Пусть об этом расскажет сам Павел.
   
   
ГОРЬКОВСКОЕ ДОВЕРИЕ


Александру Шпирту
   
Как говорил курносый грек,
по кличке «Сократ»,
   в Одессе:
«Сразу меняется человек
только в халтурной пьесе!»
...Я жил под Москвой в трудкоммуне:
     слесарил,
плёл рифмы...
        Но, как Мефистофель,
вертелся вокруг меня
один парень:
— Махнём, браток, в Севастополь!.. —
А тут стихи мне вернул журнал,
и с девушкой-комсомолкой,
которой с любовью их посвящал,
произошла размолвка.
В двадцать девятом,
   в разгар лета,
поддался я рыжему бесу.
Выпили.
Спорили до рассвета.
И — махнули в Одессу.
Одесса.
Судами заставленный порт.
Лебёдки, громоздкие краны.
Одесса.
Прославленный город-курорт.
Песчаные пляжи, лиманы.
Забыв, что есть другие края,
завив верёвочкой горе,
по знаменитой лестнице я
спускался однажды к морю.
С биржи труда
        я шёл домой,
точней —
к ночлежному дому.
И повстречался случайно со мной
студент, московский знакомый.
К родным приехавший одессит,
с ходу мне руку сунув,
громко,
по южной привычке,
         кричит:
— Давно ли из трудкоммуны?..
Знаешь?
Горький тебя похвалил!
Слух идёт по столице.
Поэтом станешь большим,
говорил,
если будешь учиться!.. —
Прощаясь,
расцвёл улыбкой доброй:
— В классики выходи! —
...А под моей брезентовой робой
наган дремал на груди.
Друзья по ночлежкам и притонам
на «дело» позвали меня.
Наган этот
 грузом многотонным
на сердце лёг третьего дня.
Слышу издали:
         — Вспомним там...
в столице... Одессу-маму!.. —
Взглянул на часы.
Побежал на почтамт
и Горькому дал телеграмму.
Потом на Пересыпь,
   как пьяный, побрёл.
Отказался от «дела»,
и вместе с наганом
  бросил на стол
квитанции листик белый.
Хозяин квартиры,
одесский грек,
опухший от частых оргий,
на листик скосясь из-под бронзовых век,
прочёл с уважением: «Го-орький!»
И дрогнула вдруг
пропойцы душа,
смягчились лица черты:
— Я же лично знал Челкаша...
Или не веришь ты? —
Когда, навек расставаясь с ним,
я покидал притон,
Чудак,
        ты же мог стать жиганом большим, —
сказал с огорчением он.
Одесса сияла в зелёном венце,
блестели морские дали...
В Москве —
     на пыльном Бульварном кольце
деревья уже увядали.
В ответ на мой телефонный звонок
велел мне явится Горький.
Я думал,
спеша к нему со всех ног:
«Не обойтись без проборки...
Спросит:
«Что приключилось, Павел?»
Скажет:
«Хорош, орёл!
Я в трудкоммуну его направил,
а он меня так подвёл...»
В гремящем трамвае
    готовился к встрече:
«Покаюсь... таков мой удел...»
Но Горький
    и слушать не стал моей речи:
— Учится пойдёшь! — прогудел.
Я повторял: — Это было ошибкой...
это в последний раз...—
А он рукой отмахнулся, с улыбкой:
— Давай-ка без лишних фраз.


В действительности всё было гораздо сложнее — потребовалось не только заступничество Горького и Александра Фадеева, который неугомонно отыскивал в трудовых коммунах и ребят с искрой литературного дарования. Матвей Самойлович Погребинский по такому случаю не имел права решать, но, обращаясь к Ягоде, заступался за Железнова, как и за других не вдруг оступившихся коммунаров: ведь «сразу меняется человек только в халтурной пьесе» (похоже, на «Аристократов» Николая Погодина намекает Железнов).


В сорок первом поэт уходит на фронт и гордится тем, что «с войны вернулся офицером».


У ПАМЯТНИКА ДЗЕРЖИНСКОМУ
   
Забота о детях есть лучшее средство истребления контрреволюции. Ф. Э. Дзержинский
   
Давным-давно призвал друзей Дзержинский
всем бедам и невзгодам вопреки
спасать ребят от беспризорной жизни,
как тонущих спасают из реки.
А нас тогда тонуло миллионы,
и надо было доставать со дна
подростков, нарушающих законы,
на клички поменявших имена.
Кто нам помог, ни в чём не упрекая,
зажёг у нас в душе огонь живой?
Чекисты —
люди с чистыми руками,
горячим сердцем, хладной головой!
И по каким бы мы ни шли дорогам,
какую б ни набрали высоту,
спасибо им, чекистам-педагогам,
за справедливость,
чуткость,
доброту!
   
   
МЫ ВСТРЕТИЛИ ЗА ГОРОДОМ ВЕСНУ
   
Полине Железновой
   
Мы встретили за городом
весну,
в лес из метро прошли
       тропинкой влажной.
Полюбовались
        в солнечном лесу
подснежником,
пробившимся отважно.
Ещё деревья
     стыли в полусне
и зябко
поводила ты плечами,
прислушиваясь,
как последний снег
о чём-то
разговаривал с лучами.
И, славя
обновленья торжество,
что каждою весной
  бывает снова,
мы пили
свежесть воздуха лесного
за обновленье
       чувства своего!
   
ЛЕТНИЙ ДОЖДЬ
   
В тучах вдруг захлопало
тысячи ладош.
Лучше душа тёплого
первый летний дождь.


Полил тротуары он
вздрогнувшей Москвы,
прошумел бульварами,
пыль омыл с листвы.


Смех, разноголосица:
«Ливень переждём!»
Лишь авто проносятся
лихо под дождём.


От дождя туманные
стёкла у машин,
и летят фонтанами
брызги из-под шин.


Отсверкали молнии,
грому дан отбой.
Голуби заполнили
купол голубой.


Воздуха московского
тешит чистота.
Площадь Маяковского
солнцем залита.
   
    ***


Владимира Державина пристроил в коммуну Горький, опекавший талантливого провинциала — Державин приехал учиться во ВХУТЕМАС из уютного городка Кологрива. В 1928 году он, робея, показал свои стихи Горькому и эта встреча определила дальнейшую судьбы талантливого поэта. Первый сборник Державина «Стихотворения» появился на свет тиражом в 5200 экземпляров в 1936 году (издательство «советский писатель»), в него вошли поэмы «Первоначальное накопление», «Снеговая корчага» и «Северная поэма». Со второй половины 30-х Державин плодотворно переводит стихи поэтов из разных республик. Он говорил: «Художественный перевод не калька, не фотография, а многокрасочный портрет, написанный живой кистью художника. От художника требуется не только разительное сходство с оригиналом, но и раскрытие его духовного мира. То же требуется и от переводчика». Великие творения Омара Хаяма, Фирдоуси, Низами, Саади, Руми, Джами, Хафиза, Алишера Навои; стихи Тараса Шевченко, Ивана Франко, Яна Райниса, грузинских (Т. Табидзе, П. Яшвили, С. Чиковани) и армянских поэтов, латышский эпос «Лачплесис», эстонский «Калевипоэг», армянский «Давид Сосунский», узбекский «Раушан»… Сергей Михалков восторгался переводом якутского эпоса «Нюргун Боотур Стремительный», и назвал работу Державина титанической. Узбекский драматург Камиль Яшен писал о Державине: «Как никто другой, он сумел… сохраняя верность подлиннику, дать почувствовать русскому читателю аромат поэзии, рожденной на другом языке… Державин явился основоположником принципиально новой, советской школы художественного перевода поэзии Востока… Труд одного - школа для многих».


Когда-то Лоик Шерали — лучший из пишущих в ХХ веке на фарси советских поэтов подарил мне тоненькую книжку Фирдоуси — отрывок из поэмы «Шахнаме» — «Наслаждайся. Обрати внимание на главу «Рустам и Сухраб» — здесь почти всё перевёл Державин!»
   
Как только солнце щит свой золотой
Приподняло над горною грядой,


Сухраб — в величье мощи, в блеске власти —
Сел на коня — любимца тёмной масти.


Индийским препоясанный мечом,
Блистая царским шлемом над челом,


С арканом на луке седла крутого,
Он выехал — нахмуренный сурово —


На некий холм,
чтобы издалека
Все осмотреть иранские войска.


Он привести велел к себе Хаджира,
Сказал ему: «Среди явлений мира


Стреле не подобает кривизна.
Кривая, — в цель не попадёт она.


Во всём всегда правдивым будь со мною,
И милостивым буду я с тобою.


Что б не спросил я — правду говори,
Не изворачивайся,
     не хитри.


В моём книжном шкафу Фирдоуси соседствует с Омаром Хайямом, Низами, Хафизом и Саади. Кто же знал, что переводчик «В. Державин» — один из коммунаров-болшевцев. Великолепные переводы не затмевают и его собственной поэзии. «Державин был не только одним из наших лучших переводчиков, но и чрезвычайно даровитым автором оригинальных произведений», — считал Арсений Тарковский.
   
***
   
Случай свёл с Горьким ещё одного коммунара — Василия Маслова. Беспризорник, бродяжка, он кочевал из города в город, зарабатывая на хлеб рисованием — писал портреты на улицах и пейзажи. Почти все деньги тратил на карандаши и бумагу. Алексей Максимович, увидев в бродяге с карандашом настоящего художника, немедленно рассказывает о нём Погребинскому. И талантливый самоучка попадает в Болшево, где работала изостудия, вёл которую профессор Академии художеств В. Н. Яковлев.
   
Первая персональная выставка Маслова состоялась в клубе НКВД в 1935 году. И тут же восторженная рецензия в газете «Известия», написанная Н. И. Бухариным (он был тогда главным редактором газеты): «Дикая смелость ярчайших красок, безбрежно широкого, не всегда умелого мазка, — прямо живописный вулкан! Вы видите, что художник «думает в красках», что их музыка — самая для него родная стихия, что художник захлебывается в своей собственной живописной энергии, что она переполняет его через край». Статья заканчивается словами: «перед нами большой талант, настоящий самородок».
   
Это было признание и безусловный успех.
   
Затем через полтора года выставка на Кузнецком мосту. Рецензии не только в нашей центральной, но и зарубежной печати: парижской, лондонской. На художника сыплются заказы: от Союза художников — создать ряд произведений на тему «Жизнь, быт и соцстроительство Урала»; от Комитета выставки «Индустрия социализма» — написать художественное композиционное произведение на тему «Горьковский автозавод, Сормовская судоверфь».
   
Василий Маслов был, пожалуй, самой яркой и темпераментной личностью среди болшевцев. Достаточно почитать его письма Ягоде.


«Генрих Григорьевич!


Ходьба — обиняком, да около заставляет писать письма в неуместной огласке. Мы масса людей хотящая творить историю — тухнем в прозябании и делаем «шаг на месте». Почему, а потому Мы .... во множественном числе — мы «творческая безстолочь», объявшая жар цветовых и словесных мелодий хотящая лизнуть жировую сковороду глобуса «нутром вольнодумства. Мы.... растерялись в серенькой сутолоке дня. А почему? да очень просто... Матвей Самойлович на Башкирской ряби — взирает на Магнитогорск и Челябинск... А мы без него «яйца без наседки»». А кто мы. — Да Братия ищущая в палитре — золотозвонные вермилионы рябин — оправляющие металлургию мысли розсыпью словесного зарева..... Вот кто мы.... Это творческая сторона. А на обороте. — Подмаргивание и мелево каши в поносе злобы — на нас разрозненных одиночек искусства. Михаил Михайлович Кузнецов наворожил (но не на картах) что Генрих Григорьевич прогонит меня. (Но я не говоря худого слова — как не старался, а не разу у него не был) но не думаю что свершится воочию его ворожба... Дай Бог и Дьявол — прокусить мамонтовы обивки наших управляющих тогда я думаю — заживем... И в палитре у каждого громыхнет — и молния и гром, а радостная картечь найдет отверстие в творческом ливне.....


Дорогой Генрих Григорьевич!


Пока нет Погребинского взгляните и — не — ухарским оком на нас. Все мы растеряны и разрознены.... И у некоторых материальная сторона — резкий противовес спокойствию... А Михаил Михайлович и Сергей Петрович — когда им намекаешь о нуждах каждого (себя я не имею в виду) уткнулись в хандру ожидаемого отпуска — и нажимают на педали вздыбив ум горячкой мысли и сдерживают уздой геройских походов на нашего Завхоза Винницкого — за ботинками и прочей утварью для облачения сухопарого костяка именуемого «человеком». А дальнейшая борьба тяжелых походов — жутковата... И воодушевить то некому..... Матвея Самойловича — нет. А без него гроб..... А он подспорье для каждого из нас... Как для передвижников — Третьяков... Для Врубеля Серова — Коровина  Шаляпина — Мамонтов... Для импрессионистов сверкающих сбруями бронзового цвета.. Морозов и Щукин — нашедших время и средства поддержать художников новоявленной Франции... Этой же опорой является для нас «человек в кубанке» наполняющей в нас надежду на будущее... В перебое насморка у Гитлера с Бисмарком, Михаил Михайлович сложил жбанную фразу..... Кому нечего делать «пишет картинки» — забористо осмаркивает (уж не с Бисмарковского ли насморка) и неумеючей позой, налягает на стихи. (Чё выйдет мол) А По моему не так тов Кузнецов....


Пальцы в маневре игры не есть ли обжог оркестранта на откол дирижерского пульта и венгра скачущего всадником в чортовом импульсе страсти на сведенную белизну клавиатуры в прыжках верной руки... Вот в чем Искусство. А Марсельеза Руже Де Лиля вытканная бурями возстания не была ли порохом событий и ужасов в версальские канделябры дворца... И не бросала ли Париж в пекло борьбы и не служила ли местью призыва к разгрому проклятой Бастилии. Вот это — Искусство... Обожженное муками творчества. А у нас искусство в выперхах подачек на наши имена...


Выяснить всех нас живущих, на новых завоеваниях «прогресса» и отметить Должной Мздой. А не пичкать чихотней смеха..... И Роль каждого пусть умножится гордостью содеянного дела в любой области искусства. Если Брэнгвина пленил Трапезунд (во время бродячих скитаний) значит он, слонялся без дела и обладал неисчерпанными живописными возможностями. То Англия после Уистлера и Рейнольдса — воспитала грозного певца доков и верфей, на запах соленого ветра — чем и возвеличена гордая владычица морей...


Генрих Григорьевич!


Вот я в сдвигах рождаемого искусства. — Жил в прошлом настроениями улицы и впитывал остроту пульсирующего портового города и находил ее в своих графических рисунках и в оттисках карандашного острия..... Но все в прошлом. Это — карандашь и перо графика — были единственным обручением с жизнью... Но в Коммуне «другие волны и другие бури» в посевах языкоцветной ржи... А геройские подъемы в энергии глашатаев будут оправданы грядущими боями социализма... Пусть. Пусть. и Пусть... лики держиморд — оплюются блевом мата — к нам одиночкам — несущих на себе крест — радужных мечтаний оправленный в вериги цветистого золотоискательства. А будущие дворцы культуры — возьмут нас в свои убежища зал «как творцов настоящего» сегодня и в каждом из нас проявится геройство и самоотверженность за свои показатели добиться в бою кровавой мысли... Да здравствует Искусство..... Воду — воздуха — Света. Света — больше — Света! Живым хлеб.... а не слюнохиплое ехидство на наши имена... Только тогда — «идея Феликса опрется на железную когорту творцов созидателей — будущего А Взмыленная кляча Истории умчит слюнохинных сморкачей В Дебри «Обломков Империи»... (Туда им дорога).


Всего хорошего — Генрих Григорьевич!


И не забывайте — что кроме директоров — из членов коммуны — есть не менее сильные духом творцы — к подступам нового Искусства...


Это МЫ....


Вас Маслов 


Генрих Григорьевич... Устройте мне — поездку в Баку и Махач-Калу. У меня там есть папки рисунков и этюдов за пятилетнее скитание. Мне их нужно достать. КАК материал, подсобный для моего дальнейшего творчества. и которые представляют ценность «в переживаниях индивидуального скитальца» и которые сейчас не восполнимы — так как нет позывов к тем настроениям — которые были тогда....


и численность которых — изрядное количество... работ триста.


Вас Маслов


5-е июля 1932 г.»


И деньги на Баку нашлись.


К тридцать седьмому году Маслов — в зените славы, в самом расцвете творческого дарования. Но в одну из июньских ночей за ним захлопнулись двери «чёрного ворона», увозившего арестованных болшевцев. В декабре — Василия Маслова не стало.


Коммуны были ликвидированы и перепрофилированы в трудовые комбинаты. Но Трудкоммуна ОГПУ №1, Болшевская коммуна, созданная Погребинским по замыслу Держинского фактически была приговорена к уничтожению. Ежов, ненавидевший Держинского за любовь к детям, за «колебания и  либерализм… ослабившие оборону революции», и не смевший высказать это при жизни Феликса Эдмундовича, раскрыл рот в 1937. Коммуна, где воспитателями служили князья, а цехами руководили бывшие владельцы эпохи царизма, а принципами жизни - широкая демократия и самоуправление, должна была исчезнуть. Ранней весной 1937 года заведующий учебной частью коммуны Борис Львович Северов поехал навестить Погребинского, которого фактически отлучили от Коммуны, в Горький. Матвей Самойлович руководил областным управлением НКВД. На вопрос: "Что происходит, Матвей?" - Погребинский ответил: "Не знаю, не понимаю. Но делать то, что мне приказывают не могу". Он без труда мог предвидеть, что произойдёт дальше: не оставалось веры, исчезла надежда, оставалась лишь любовь к прекрасному делу, ради которого он и существовал, - люди, свободные и честные, с достойными именами вместо кличек. 4 апреля 1937 года Погребинский нажал на спусковой крючок табельного оружия, оставив записку с просьбой никого не винить в его смерти. Друг народа Ежов-Марат не смог лично допросить Матвея Самойловича Погребинского.


Один из тех, кому волей судьбы посчастливилось уцелеть в те страшные годы, бухгалтер Полетаев рассказывал, как в 1937 «рядовых членов коммуны, у которых не был закончен срок по приговорам, сотнями еженощно на «черных воронах» вывозили в место заключения». Однажды за три дня арестовали более 400 человек. Многих - расстреляли.
   
    * * *


2004 год. В полутемном зале тишина - крутится пережившая почти столетие пленка – и кадр за кадром открывается прекрасная, далекая и удивительная жизнь коммунаров. Зал областной библиотеки им. Н. К. Крупской города Королёв переполнен - они стоят в проходах, сидят на подоконниках, толпятся в дверях. На юбилей Болшевской Коммуны приглашено около двухсот человек - пришло вдвое больше. Память нужна живым. Тишину изредка нарушает вздох, кто-то не успевает вытирать слезы. Смотрят на экран, на своих молодых, полных сил и жизненных планов родителей постаревшие дети – ежовские сироты. Когда попросили выступить меня, то, признаться честно, говорить было трудно: комок, застрявший в горле, мешал. Что, кроме благодарности тем, кто сидел в зале, я могла сказать? Ожившая история моей страны, прекрасная и трагическая, отразившаяся в судьбе Болшева, - вот она, здесь. Живые и уцелевшие дети коммунаров и чекистов, - не отрекшиеся от родителей мальчик и девочки, сполна и заплатившие за веру, честь и достоинство. Так учили их родители, так воспитывали их родителей Погребинский, Богословский и все воспитатели Коммуны. Дети оказались достойными имен отцов и их учителей. Валентина Алексеевна Чуваева говорила мне: "Вы написали замечательную книгу. Здесь есть фотографии, которых мы не видели никогда. Представляете, что это значит для нас?" Представляю, хотя чтобы прочувствовать до конца, надо прожить их жизнь. Галина Васильевна Маслова, дочь художника, впервые читала письма своего отца Генриху Ягоде [1]...
   
…Мы держим в руках невостребованное наследство, но… нынче иные времена. Воспитательные колонии для несовершеннолетних правонарушителей переполнены, беспризорные дети получили убийственный социальный статус – «дети улиц». И власть, и общество, похоже, такое положение устраивает.


1. Оно было впервые опубликовано в книге Светланы Гладыш «Дети большой беды».


Светлана ГЛАДЫШ
    
      
      
     


Рекламные объявления:
ООО ЧОП "АЛЬФА-Б" работающее на рынке охранных услуг более 10 лет в связи с расширением клиентской базы приглашает охранников на постоянную работу на объекты в городе Москве и ближайшем Подмосковье.
Телефон: 8 (499) 766-9500
www.alpha-b.ru
Поиск Яндекс по сайту
Внимание! Результаты откроются в отдельном окне!

Отправить заявку на рекламу

 
Rambler's Top100
Свидетельство о регистрации средства массовой информации Эл ФС77-23889 от 31 марта 2006 г.

Адрес редакции: 119034, Москва, Хилков пер., 6
тел: +7 (499) 766-95-00 | Email: info@chekist.ru
© 2002-2013
Союз Независимых Cлужб Cодействия Коммерческой Безопасности
*Перепечатка материалов допускается только с указанием активной ссылки на сайт www.Chekist.ru
*Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов
Реклама:
Написать письмо в Редакцию
Разработка сайта:
Студия ИнтернетМастер

Поддержка сайта:
НПП ИнтернетБезопасность


Создание Сервера: В.А.Шатских